Olga Anikina

Щурилась искоса темень дремучая,
серая хмарь.
Где-то под крышею, отсветом мучая,
бился фонарь.

Грезило розово грозное зарево,
озеро слез.
В черном ведерке помешивал варево
вдовый матрос.

Маялся в сумраке кашель простуженный,
жалобный клич.
Рядом хрипел гимназистик контуженный,
лежа навзничь.

Ветры раздольные гнали пожарища,
рушили твердь.
Звали приказы - отрывисто, лающе,
прямо на смерть.

Сонное бдение, сборы недлинные,
злая роса.
Дикие птицы тянулись с повинною
на голоса.

Ветры залетные сдвинули к северу,
сбили огонь,
в поле резвился, тоскуя по клеверу,
всбрыкивал конь.

Чудилось странное - исповедь трудная,
но вдалеке
выплыло облако чадное трупное
вниз по реке.

Кто-то измученный, в черном бушлатике
вырвал из грез.
"Наш гимназистик-то кончился, братики," -
всхлипнул матрос.

Дальние склоны оделись лавиною
серых папах,
грубым зловонием, силой звериною
воздух пропах.

Хмурые конники, всадники бравые
шагом брели,
плыли штандарты тугие, кровавые
в серой пыли.

Вдруг завертелось, заладилось месиво
сабель, погон,
там убивали находчиво, весело,
гнали вдогон.

Мчался отряд вереницею длинною,
злобой гоним,
чадное облако трупное, дымное
вилось за ним.

Вдоволь отрезано. Ивой дремотною
реквием спет.
Ржавыми водами, топью болотною
давится след.

Вторят раздумчиво гиблому случаю
эти края.
Корчись, Россия, покорная, сучая -
воля твоя.

Прежнего говора вольного, пьяного
нам не спасти.
Господи, заповедь выдумай наново
и не прости.

В лодке торопят. Темнеет излучина
у камыша.
Голая-голая, стонет измученно
наша душа.

***

Мои новые работы
и работы за последние два года
можно посмотреть, нажав на любую цифру

168 169 170 171
172 173