В провинции достанет кутерьмы,

далекой от столичной суматохи,

но все-таки отчетливой, и мы,

неторопливо впитывая крохи

покойного житья, не сознаем,

насколько с нами слиты воедино

зеленоватый скудный водоем

и дикий сад, молчащий нелюдимо.

Провинция по-прежнему мельчит

сведеньем счетов, шорохом, повтором,

оброненное слово не звучит,

как сотрясенье воздуха, в котором

нет глубины, но дышится ровней,

когда бездумно сравниваешь длины

уродливых полуденных теней

на валуне осоловелой глины.

Ничья вина, что тут невнятна речь,

и в здешних снах не выделить курсива,

и выбеленной скатерти не лечь

под облако, глядящее спесиво,

и не сыскать даров у алтаря -

дорога обращается тропою

в густой траве, иначе говоря -

забвенье безмятежное, слепое

ничто не ранит... Если только бунт -

не разума, но чувства-одиночки -

неловкий камень, всколыхнувший грунт,

круг на воде, родившийся из точки,

а после - неожиданный арест,

когда решишь остаться на пределе,

осунувшись от перемены мест,

считая, что тебя и в самом деле

никто не любит... Если только бог -

фантазия, последняя опора,

раздумий перепутанный клубок,

певец души и врачеватель спора,

который, вовсе не желая знать

твоих тревог, усугубленных летом,

спешит не обвинять, но назидать,

чуть-чуть смеша серьезностью при этом.